Серебрякова Зинаида ЕвгеньевнаСпиридонова Мария АлександровнаУстрялов Николай Васильевич
на главную
Если целая страна допустила, чтобы ею правил тиран, вину за это нельзя возлагать лишь на одного тирана


 

Растоптанный бумажный солдат

     Вот чудно! – подумал я, услышав о новом фильме Германа. Полёт Гагарина, первые шаги в Космос, великий момент истории СССР. Название, правда, странное. «Ныне постмодерн в моде, – успокаивал я себя, – посмотрю и прояснится». Посмотрел, а через пару недель понял, что фильм висит немым укором и не отвязаться. Снова ставлю диск – мотор, камера, поехали...  
     Первые кадры – бараны в степи, коротконогие солдатики идут вдоль рельсов  за платформой. Зимняя промозглость, позёмка и лязг металла – сразу неуютно, зябко и скукожено. За кадром говорят о скором полёте в космос, что осталось сделать последний сложный и мучительный шаг. Почему «мучительный», ведь праздник, до звёзд дотянемся рукой? Подобный закадровый голос был уже в «Иване Лапшине»  Германа-отца и подход к повествованию  похож, и картинка фильма вирирована – фильм цветной, но почти бесцветный. Приём известный и создаёт эффект документальности действия. Добре, главное не перегнуть с хроникой, ведь магия кино творит любую атмосферу, и легко выдать узнаваемые образы за достоверную жизнь.
   Подобие стилей четы Германов не случайно. Фильмы отца потрясали столкновением хроники действия и философских обобщений, сказанных почти походя. На их стыке возникало откровение, прорыв через быт к бытию, жизнь, поверенная  правдой. Сын продолжил линию отца – от революции (Седьмой спутник) поперёк культа вождя (Хрусталёв) в космос (Бумажный солдат). Он использует тот же принцип, а выходит наоборот: события в кадре как наваждение, не к осознанию важного, но чтобы свернуть мозги и втоптать в прозу жития. Не разумеет Герман-сын времени или мстит, потеряв веру, а злоба накрывает радость, настойчиво требуя – нарисуй это черным.  
 
     Байконур, 1961 год. Доктору Даниилу снится мучительный сон, вспотевшее лицо в салоне автомобиля, за лобовым стеклом морщинистая женщина, ее уводит солдат, другую толкает второй боец, она падает. Молодой офицер говорит о своём сне, из его носа бежит кровь, а на поле, куда упал спускаемый аппарат – особисты, врачи, штатские. Случилась авария – не сработала катапульта  и  муляж в скафандре  валяется на земле, а через 6-ть недель человеку лететь в космос. Ну, дела: на смерть толкают Юру! Экран гаснет, появляется название –  Бумажный солдат. Помни – для коммунистов люди как бумага. Тоска начинает медленно  отравлять просмотр.
     Даня из Тбилиси, почему выбрали грузина? Раньше была дружба народов, считай по-нашему – он россиянин. Ладно, пусть так.  Даниил едет в Москву, его провожает затрапезная Вера, а вокруг – бараки, грязь, серость и если бы не автоматы Калашникова, то обстановка как в 30-ых. Вдруг подходит казахский шкет и плюёт на ботинки доктора, потом старый акын  с огромным портретом веселого Сталина, а по раме сияют лампочки. Видно, дремучая вера в вождя зажигает их, ведь аккумулятор с ладошку не изобрели. Даня говорит: «Миллионы людей погубил, а сам улыбается». Доктор вяло тяготится, сообщает, что скоро построим базу на Луне и улетим на Юпитер. Буднично все, вот поезд уходит, а Вера идёт назад...  
     Впечатление  бредовое. Был советский фильм «Выбор цели» о Королёве, там все иначе – день солнечный, повсюду бетон, чистота и блеск. Выходит, нас обманули и ракету запускали абы как, наудачу, на кизяке вместо топлива. Забыли, при Королёве ни один космонавт не погиб. Так  будет до финала – неуютно, отстраненно и нервно, а из любой сцены  капает яд. Если судить по антуражу, актёрам и приметам времени  – без претензий, но происходящее в кадре –  навыворот, скорее бы на воздух, к свету, в простор. Очень талантливо снято.

     В Москве у Даниила есть жена Нина, тоже врач  из отряда. Любовный треугольник заклёпан мужской неверностью, а Даня бровью не ведёт, будто не изменял. Будни космонавтов – летчики хохмят, что они как собачка Чернушка полетят, кто-то курил, другой заперт в кабинете главврача. Гагарин жует сушку, лицо довольное и чуть глуповатое; вот он держит в зубах кинжал, пытаясь развеселить Нину. Смейся, смейся, а тебя на убой скоро, старина. Склока меж Ниной и  Даней не затихает весь фильм, словно  постылая лекция о семейной этике в условиях политрежима КПСС.
     Даниил мается – диссертацию надо защищать; мечтал к звездам, но толкается на земле; женщин много, да не те. На Байконуре будет третья любовь. На даче друзья  поздравляют Даню с защитой. «Шестидесятники» как марионетки с печатью ангедонии – нелепые споры, натужные жесты и вздорные поступки. Нина не может зачать дитё, вот корень мужицкого блуда. Гинеколог Давид ставит укол, сетуя – чтобы забеременеть, колоть надо во время овуляция. Давида укусила белка, а Даня  шутит – у белки месячные, она извиняется за раздражительность. Куда же без секса, ретивое должно пульсировать с экрана.
     Всюду снег, все без шапок и дамы в туфельках не мерзнут. У одного часы спешат,  тот дарит винный рог, кто-то портсигар ищет, а этот на коленях перед блондинкой. Друг-кавказец Гарик дарит беспроводную дрель, типа шуруповёрта. Прямо из будущего. Под шашлыки о революции и  интеллигенции,  русских комплексах и жертвенной идее в лучшей стране мира – за пару минут обо всём. Вдруг осеняет – это же социальный ужастик: из  реальных деталей выглядывает кошмар. Ночью наши врачи делают детей. Нина наряжается школьницей, иначе не обольстить, но случай помешал интиму. Даня на кухне опять «грызет» себя, что дает пилюли, а не вершит большое дело: «Железной рукой надо создать новую жизнь. Не как при Сталине, без лагерей и всего этого,  справедливую жизнь, другую – где человек человеку не враг, где никто никого не унижает, где нет расизма». Это жене, которую распалил, зацеловал и обнадёжил!? Крушить советизм, приспустив штаны! Начинает тошнить от режиссерских грёз, но далее начинается форменный психоз.

     Космонавты плавают в заброшенной церкви, Нина кроет ракеты за доставку бомб, Даня бредит  сгоревшим  космонавтом, орёт на жену и улетает в Казахстан. Лётчики разминаются в лесу, шепчут о страшных снах, всюду солдаты, туман и грустное грузинское пение. В барокамере горит кандидат, медсестра шепчет «Отче наш», в ванной  лежит Юра с подушкой – срыв от смерти товарища. Шок заливают спиртом, Даня утешает будущего героя, а на улице приступ валит его с ног. Две недели до старта. Приезжает Нина, снабженец толкает импортные очки, и увозит в посёлок жён политзэков. Солдаты жгут бараки и стреляют собак. Нина: «Зачем собак убиваете?». «Так они, кроме как охранять, ничего не умеют», – отвечает старшина. Правильные собаки  дрова рубят, и полы моют, не переучить уже псину. Собаки скулят, выстрелы гремят, льёт дождь.
     Космодром. Нина попадает на гулянку: Даня с любовницей, но равнодушны на позор черствые советские учёные, мало того – в шарады играют. Нина оправдывает: «Кто сейчас нормальный?», в стране же давно сумасшедший дом.  Капитан шепчет: «Я вчера сделал запись, что мы человека на смерть отправляем». Даня бродит по путям, чуть не попадает под поезд: тяжко терпеть злодеев, глупо протестовать. Наконец подают ракету, а Гагарин в скафандре сидит на табурете в грязи перед камерой. Супермаразм – космонавты в скафандрах гоняют по полю на велосипедах вдоль колючей проволоки. А если травма? Пустое, Юра не жилец уже, хоть душу отведёт напоследок.   
     Апофеоз. Даня с криком о любви к родине прыгает на велик и умирает за сараем, а на фоне степного неба стартует ракета. Тень  ракеты ползет по водянистой земле, гремит гром, идет дождь. Вдруг Даниил в отчем доме – улыбается мама, за столом отец. «Вот и я» – говорит блудный сын в Небесах, а на Земле его труп грузят в ГАЗ-53. Нина закрывает борт, шофер подает назад, она отходит, пробует еще раз, потом бросает борт, а машина всё пятится. Идиотизм, но смотрится правдиво. Появляется кладовщик и гундит солдату, что разбили фарфор, фарфор разбили, что мы теперь без сервиза делать-то будем? Проморгали  смерть героя  бездушные скоты. В кадре Юра глубоко дышит, падает снег. Чудо свершилось, не иначе Господь помог.
     Осень 1971-го. Голос за кадром говорит, что несколько лет назад погиб тот человек, кто первым взлетел в космос – ни имени, ни фамилии, некто из прошлого. Чтобы в суд не подали, ведь без имени  –  авторский взгляд  на тему полёта, по мотивам тех событий. Нина забрала Веру в свою квартиру; все вновь на даче – диссидентские речи, Давид повесился,  кто-то едет жить за кордон. Этот иммигрант  говорит: «Мне кажется, что мы придумали ту эпоху. Ожидали, что пройдет 10-ть лет и всё изменится, а ничего не случилось». Последние слова под титры – мы сделаем ремонт, обязательно сделаем, хоть через год…  

     Не раз хотелось врезать по кинескопу: неторопливо оболгать с видом знатока. Отец снимал в СССР и добился признания, а сын карьеру на поклёпе делает. Сними о России какой-нибудь Гомункулус нефти, вот где пригодятся  навыки, хоть как  сгущай, а не достанешь мерзкого дна. Не потянет, и  денег не дадут, а на вид поставят. Кому сейчас нужна правда? Популярно ретро на советизм, многие норовят пнуть мертвое тело, опорочить и приз получить.  Стыдоба.
     Герман перенёс современную психологию на свою стилизацию прошлого. В разведке это называют дезинформацией. Навязчивая тема солдат, мол, в казарме жили, а если было «честное сердце», то советский сапог передавит его пополам. Совесть-то есть? Любого можно выставить злодеем, если собрать самое худое из жизни, а можно – почти святым изобразить. Талантливая тряпка и рефлексирующий врач, на его фоне – жена как цитадель воли. Для  женщины главное – тепло в доме хранить и быть любимой. Нет, мы ее променяем на  полуграмотную дурёху из села, облагодетельствовать решил, а та хвостиком и вьётся. Вера  прочла тьму книг, а всё  чужим мыслям  вторит.  На месте  участкового врача Дане выбивать свою дурь надо.
     Пестовать миф о совдеповском аде – значит плюнуть в прошлое наших отцов. Это кощунство. Дали  художнику Богу молиться, а он знай крушить чужие лбы, да искажать чужую реальность. Чему же научит обличительный ментор? Было лживо, работали по приказу, ломались судьбы и гибли  запутавшиеся люди, оставалось ремонт в квартире делать. Статус сверхдержавы выдумали,  промышленность в Федерацию американцы перевезли, детей растили лишь в отчетах статистики, а души их съеженные демократия распрямила и от катастрофы спасла. «Он переделать мир хотел, чтоб был счастливым каждый, а сам на ниточке висел, ведь был солдат бумажный», а его сапогом да в грязную жижу прозы. Трагедия, но ни одного симпатичного персонажа. Блестяще научились фальсифицировать
     Было худое и неправедное у моей родины, но умно охаивать и морочить молодежь  моральными монстрами – ниже достоинства. Очередное головокружение от успехов,  до сих пор   Коба выглядывает из шикарных костюмов. Переживём, однажды соберут  критические «шедевры» у позорного столба, а кто не  видит свет,  пусть плетётся   во тьме и оплакивает бумажных солдат. Не век же киснуть душами, когда-нибудь другие придут, сменив уют на риск и непомерный труд, и пройдут еще не пройденный маршрут. Чтобы заалела заря иной эры, чтобы научиться говорить правду, верить в справедливость и любить свою землю…

Олег Судаков, 10 февраля 2009 г.
   В контакте    ЖЖ-сообщество    Rambler's Top100